Казак и историк Андрей Венков в проекте «Люди Юга» – о том, как его семья бежала из Вёшенской в 1933-м, почему казаки не любят торговать и почему нынешнее «возрождение казачества» он называет его концом.

Доктор исторических наук Андрей Венков родился в 1954 году в Магнитогорске, рос на Дону и больше полувека из региона не выезжал. Профессор Южного федерального университета, заведующий лабораторией «Казачество» Южного научного центра РАН, автор десятков монографий о Донском войске и Гражданской войне на юге России. Человек, который по рождению, крови и судьбе – самое «казачье» лицо российской истории, – говорит о судьбе казачества слова, которых от него меньше всего ждут: казачество как сословие и как народ почти расказачено. И расказачивание это, начатое в первые годы советской власти, по его мнению, не прерывалось до наших дней – просто каждый раз оно осуществлялось разными руками и под разными лозунгами.


Бежали от голода

Семейная история Венкова – сама по себе страница истории расказачивания. Его семья уехала из-под Вёшенской в 1933 году, в разгар голода.

Прадед Венкова, приказной лейб-гвардии казачьего полка Аристарх Борщёв (справа внизу). 1915 г. Фото: Из архива/ Андрей Венков

«Мои предки бежали из Вёшенской в 1933 году, перед войной. Тогда, когда шёл этот саботаж, можно было выехать без паспорта – со справкой – либо в Среднюю Азию, либо в Закавказье. Мои уехали в азербайджанский совхоз Кусарчай, – рассказывает наш собеседник. – Потом мама поступила в Винницкий мединститут, и как лучшую студентку по распределению её отправили в Челябинскую пересыльную тюрьму, вместе с сестрой. Ее сестра, моя тетя Клава, так и осталась в санитарной части МВД. Позже маму же перевели в Магнитогорск, там она вышла замуж за моего отца, эвакуированного из Ленинграда. Его убили в 1957-м – тогда бандитов было много и в Магнитогорске, и в Челябинске».

Отработав по распределению, мать вернулась с сыном Андреем на Дон, к родне. Странно расспрашивать взрослого казака, почувствовал ли он, четырёхлетний, что это его родина. Но Венков говорит, что ощущение дома и ощущение рода пришло сразу – оно живет в человеке и порой «прорывается само собой». Однажды на раскопках Донского раската в Старочеркасске – древней столице казачества – студенты заговорили о Красной армии, и у него вдруг вырвалось: «Да мы вас до Воронежа гнали». Все замолчали. А Венков внезапно понял – казачья правда его прадедов никуда не пропала, живет.

Станица как военный лагерь

Будущий историк рос в станице, которая, по его словам, ощущала себя «единым военным лагерем, где шла подготовка войска»: старшие готовили мальчишек к службе, деды на играх в войну поправляли тактику. К примеру, участник Сталинградской битвы Кружилин Иван Кузьмич отдельно подзывал школьника Андрюшу Венкова и показывал на карте, «как изображается река, как – мост, как – орудие». Детей рано делили и определяли – кто кем будет. Обычные предметы школьной программы приспосабливали для обучения будущих воинов.

«Я в шестой класс пошел. Начались события в Чехословакии. Казаки наши принимали участие в «горячих точках». Привезли в станицу двух погибших молодых ребят, – вспоминает историк.–Вышли мы на площадь, стоит крытая машина с опущенным задним бортом, там два цинковых гроба. Большая перемена, двадцать минут мы кругом походили, поглядели. Проходит несколько дней или неделя, у нас урок физики, и учительница говорит: «Сегодня тема урока – инерция. Гробы видели?» Мы: «Видели». «Смотрите: это наши войска по горным дорогам входили на территорию Чехословакии. Эти два парня с одного хутора, служили в одном танке. И когда они шли по горной дороге, кто-то подставил ребёнка под гусеницы. Есть инерция, танк остановить сразу нельзя, и наши ребята свернули в пропасть».

После этого казачата на всю жизнь запомнили, что такое инерция и что враг это – враг. Он может подставить ребёнка под гусеницы, и к нему надо относиться соответственно. Вот такой обычный урок: на примере двух трупов. Если так воспитывать, – получаются воины, которые не дают себя убивать. Эти двое погибли из гуманизма.

В казачьих станицах вы не встретите аллей героев, говорит Венков, потому что казаки не должны были погибать. Прабабка историка так и говорила: «Надо было лучше воевать».

Мощный военный резерв

Казаки – это потомственное наёмное войско. Как бы ни говорили о якобы крестьянско‑холопской теории, они, обращаясь к царю, называли себя холопами по протоколу, так к царю обращались князья, то есть, фактически держали себя очень высоко. Торговать, копить, заниматься земледелием – не в их традиции.

«Мы проводили исследования: у нас до сих пор есть казачьи регионы, где свыше двух третей населения – казаки; полуказачьи – где около половины или чуть больше трети; и вовсе не казачьи – где меньше трети. Только в сельской местности Ростовской области у нас до сих пор проживают 400-500 тысяч потомков казаков. В казачьих районах фермеров в три раза меньше, чем в районах, где проживают не казаки; работающих больше, доходы меньше – это статистика, – говорит ученый. – Казаки – готовое войско, но им нужно по‑настоящему заниматься».

У нас рядом горячая точка – Кавказ, напоминает Венков, и там казаки всегда рассматривались властью как полицейская сила; там они нужны и до сих пор востребованы. В Дагестане, например. На китайской границе казаки тоже могли бы пригодиться; на территории Казахстана – Уральское войско. Казаки были мощным военным дисциплинированным резервом. Может, поэтому их и уничтожали в первую очередь после Октябрьской революции. Кстати, по воспоминаниямнашего собеседника, в казачьих станицах никто не произносил слова «репрессированный». Оно не звучало, но ощущение висело: женщины собирались и перечисляли родню – кто и где сидел, кто что пережил.

Ряженые, реестр и десять процентов

Главный же тезис Венкова в нашей беседе – болезненный для современного казачьего движения. Расказачивание, начатое советской властью (постановление Политбюро от 22 апреля 1919 года прямо провозглашало ликвидацию казачества как особой социально-экономической группы), он считает не завершённым, а доведённым до конца – руками самих «возрожденцев».

Когда в девяностые казачество стали восстанавливать, по его словам, «сразу появилась пена»: люди пошли записываться в казаки ради выгоды, поскольку из старых законов вытащили право офицера на землю – и в области «столько казачьих полковников развелось». Люди с нагайками на Центральном рынке Ростова-на-Дону, «посвящения в казаки» заезжих звёзд с чаркой на шашке и, рубкой капусты – лубочная картинка, которая, по его оценке, «загубила не движение, а слой населения»: настоящий, пострадавший за своё казачество народ смотрел на это со стороны.

«Когда в обществе стали записывать казаков, у нас в станице говорили: «Пойди на базар, пусть тебя армяне запишут». А в основном отвечали: «Нас записывать не надо. Мы и так по рождению казаки». Сейчас в общество записалось максимум десять процентов. Остальные девяносто – те, кто казак по крови и по роду, – по закону формально уже не казаки. Их, по сути, расказачили».

Закон о государственной службе казачества 2005 года историк называет точкой невозврата: законодатель закрепил, что казак – это член казачьего общества.

«Группа активистов олицетворяет собой казачество, – жестко говорит Андрей Венков. – Государству так спокойнее: пусть вы будете казачеством. Расказачивание начала XX века завершилось, и итоги мы видим сейчас – полное расказачивание».

Казачество молчало и ждало – и, по его словам, ждёт до сих пор.

Пять категорий и один народ

Сегодня, по Венкову, «получается, что казачества у нас уже не осталось». Настоящее казачье население – по хуторам Верхнего Дона до девяноста процентов – не пишет заявлений, не носит форму, не выходит на парады. А на праздники казаков зовут как декорацию.

«Казачье население в традиционных районах, имеющее казачьи корни – например, мои с 1646 года – не считается казаками, потому что в общество не вступило, с горечью говорит Венков. – Зато в общество вступили ребята, что по базару ходят».

Ещё в 1991 году на историческом факультете Ростовского университета, пишет Венков со товарищи, вышла статья «Что такое казачество?» – с пятью категориями. Казаки были сословием; каждое войско было автономной самоуправляющейся общиной с коллективной собственностью на землю и недра; особой социально-экономической группой; особым родом войск – нерегулярной конницей, собираемой за свой счёт; и, наконец, в замкнутом существовании у границы на Дону, Урале и Тереке у казаков возникло осознание себя отдельным народом. По академику Бромлею, именно осознание себя народом – главная черта народа.

«В лаборатории ЮНЦ РАН все рода казаков переписаны. Если ты считаешь себя казаком – приходи, мы проверим, дадим справку. Если не казак – не позорься: не ходи с нагайкой по базару», – призывает казак Венков.

Краснов, мифы и гражданская война

Отдельная боль историка – мифы вокруг Великой Отечественной войны. Он сам в девяностые участвовал в казачьем движении и помнит, как утверждали, будто «все казаки ушли с немцами». Называют даже цифру – 90 тысяч. А теперьдавайте посчитаем, предлагает Венков. На Дону больше ста двадцати пяти станиц (из них около сотни были под оккупацией); для того, чтобы набрать такое войско из каждой станицы должны были уйти не менее тысячи казаков. «Знаете вы такие станицы? Назовите хоть одну – спрашиваю я у оппонентов. – А в ответ – тишина».

По словам историка, казачьи части в немецкой армии стали создаваться в основном зимой 1941–1942 годов. Немцы набрали порядка трёх миллионов пленных; многие умирали от эпидемий. Те, кто не хотел помирать, объявляли: «Мы казаки» и из них создавали эти части.

Да, вспоминают о генерале Петре Краснове, которого приговорили к смертной казни в 1947 году за связь с немцами. Но Венков настаивает, что под его лозунгами казаков почти не было. Эмигранты первой волны были уже в возрасте, а казаки из СССР не очень стремились попасть в немецкую армию. Дело в том, что казаков, реально живших в СССР, уравняли в правах ещё в апреле 1936-го, раньше других народов. Восстановили казачьи части, были созданы первые казачьи подразделения. Будённый свою любимую дивизию переименовал в казачью. Наконец, еще один немаловажный нюанс – сам Краснов никогда не был гражданином СССР. Он – подданный немецкого государства. То есть формально он – совсем не изменник Родины.

«Сложно все в этой истории. Мы из крайности в крайность бросаемся – то портреты Краснова в каждом кабинете казачьего функционера вешаем, то клеймим генерала всячески. Историкам еще много работы предстоит, – говорит ученый. – Хотя все это, как и тема казачества в целом, скорее не вопрос истории, а вопрос политики».

Время неумолимо

Андрей Венков не считает себя обличителем и не играет в пророка. Но итог его наблюдений суров. Пока государство не выстроит с настоящим казачеством новых отношений, – «распыление» будет продолжаться. Любое сообщество живёт циклом: умиротворение, падение пассионарности, распад, превращение в элиту. Сейчас, по его словам, «видимо, пришло время конца».

Фото: открытые источники